Миф – это слово. Чтобы язык стал мифом, он должен обладать некоторыми особыми качествами. Но миф – некое сообщение. Это форма, которая заключается в исторические рамки.

Миф как форма.

Мифом может стать все, что покрывается дискурсом. Определяющим для мифа является способ, которым высказывается сообщение. Имеются формальные границы, но нет субстанциальных.

Мифом может быть все. Любой предмет может из замкнутно-немого существвания перейти в состояние слова, открыться для усвоения обществом.

 

К слову прибавляется определенное социальное применение.

 

Не бывает вечных мифов, т.к. только человеческая исория превращает действительность в слово. Т.к. миф – слово, т.е. сообщение, то оно может быть и в виде письма или изображения. Носитель мифа – фотография, кино, спектакль.

 

Именно этот образ наделенный именно этим значением. Мифическое слово создается из материала, уже обработанного с целью определенной коммуникации.

 

Миф относится к семиологии.

 

Миф как семологическая система.

Постулировать знаковость – значит обращаться к семиологии. Не довольствуясь нахождением факта, они определяют и исследуют его как замешение чего-либо другого.

Семиология – наука о формах. Наука о мифологии входит в состав семиологии как науки о формах и идеологии как исторической науки. Ее предмет – оформленность идей. В семиологии соотношение двух элементов – означаемого и означающего. Представляют собой эквивалентность. Но есть означающее, озачаемое и знак – итог ассоциации.

Эта схема есть и в мифе. Но миф в этом отношении особая система. Т.е. он создается на основе же ранее существующей семиологической цепочки: это вотричная семиологическая система. То, что в первичной системе было знаком, во вторичной оказывается всего лишь означающим. Материалы, из которых создается мифическое высказываение, могут быть исходно разнородными. В буквенном писье миф видит всего лишь сумму знаков, совокупный знак, итоговый член первичной семиологичеой цепочки. Теперь итоговый член делается первым элементом новой более крупной системы. Миф возвышается на ступеньку над формальной системой первичных значений.

 

В мифе две семиологические системы, одна из которых смещена к другой: это лингвистическая, система естественного языка  или язык-объект, т.к. этим языком миф овладевает, чтобы построить свою собственную систему. Вторая – миф – метаязык.

 

Пример мифического слова: из Федры: ибо меня зовут Лев. Двусмысленность. С одной стороны, просто слова. С другой, для ученика 5ого класса – я – грамматический пример для иллюстрации правил согласования именной части составного сказуемого.

 

Означаемое в мифе может рассматриваться с двух точек зрения – как итоговый член системы языка, лиюо как исходный член системы языка. Поэтому нужно два разных названия: в итоговом плане первичной системы – смысл, в плане мифа – формой. В отошении означаемого двусмысленности возникнуть не может – термин понятие. Третий элемент – соотношение двух первых – знак. Но буду называть значением.  Т.к. миф имеет функции – обозначать и внушать.

 

 

Форма и понятие

Смысл мифа имеет собственную йенность, он составляет часть некоторой истории. В смысле уже заложено некоторое значение. При превращении смысла в форму из него удаляетя все случайное. Испаряется история, остается лишь буквальность. Смысл низводится до состояния формы, языковой знак – до функции означающего мифа.

 

Для формы смысл – подручый запас истории. Непрестанная игра в прятки между смыслом и формой – определяющая для мифа. Форма мифа – не символ.

 

Всю историю, которой больше нет в форм, вбирает в себя понятие. Оно детерминировано – формируется исторически и преднамеренно. Оно – движущая сила мифического высказываения. Свой жизненный импульс миф получает от «грамматической примерности» и т.д. В понятии заново создается цепь причин и следствий. Понятие отнюдь не абстрактно – наполнено конкретной ситуацией. Через понятие в миф проникает какая-то иная, новая история. В понятие влагается не столько сама реальность, сколько известное представление о ней. В мифическом понятии заключается лишь смутное знание, образуемое из неопределенно-рыхлых ассоциаций.

 

Основополагающая черта мифа – его адресность. Понятие точно соответствует функции, оно обладает строгой ориентированностью.

 

В мифе одно означаемое может иметь несколько означающих. Количественно понятие гораздно беднее означающего. В форме и понятии богатство и бедность обратно пропорциональны. Качественно бедной форме несущей в себе лишь разреженный смысл, соответствует богатство понятия, распахнутого в ширь истории.

В мифе понятие способно покрывать собой весьма обширное пространство означающих.  Целая книга может означать одно понятие, а слово – означающий для сверхнасыщенного историей понятия.

 

Мифические понятия не обладают устойчивостью. Т.к. они историчны. Эта нестабильность заставляет мифологов пользоваться импровизированной терминологией.

Понятие – конститутивный элемент мифа. Для расшифровки мифов нужно найти их понятия – доброта, любовь, здоровье. Но т.к. их можно найти в словаре, значит, они неисторичны. Нужны понятия-однодневки. Нужны неологизмы.

 

Значение

в семиологии третий элемент – ассоциация двух первых. Но дается как нечто самодовлеюще-полное, реально усваивается нами. Это значение. Т.е. значение – сам миф.

Как создается значение? Какие способы соотошения между понятием и формой мифа.

Первые два элемента в мифе предстают как вполне явные. Миф ничего не скрывает. Его функция – не скрадывать, а деформировать. Понятие по отношению к форме не обладает никакой латентностью. Но форма представлятся нам буквально, при этом обладает протяженностью. Понятие дается глобально, как некая туманность. Его элементы связаны ассоциативными отношениями, в основе толща. Отношение понятия к смыслу – отношение деформации.

Миф – система двойая. Он вездесущ – где кончается смысл, сразу же начинается миф. Миф – словно стенд-вертушка, на которой означабщее постоянно оборачивается то смыслос, то формой, то языком-объектом, то метаязыком, то чисто знаковым, то чисто образным понятием.

Миф имеет ценностьную природу. Не подчиняется критерию истины, поэтому ничто не мешает ему бесконечно действовать по принципу алиби. Как смотреть в окно авто: то пейзаж  - глубина, то стекло – блико-пустое. Так и в означающем мифе  форма присутствует в пустоте, а смысл отсутствует в своей полноте.

 

Миф – слово, в котором интенция «я – грамматический пример» гораздо важнее буквального смысла. Но интенция делается отсутстующей благодаря буквальному смыслу.

 

Миф обладает императивностью отклика. Он обращен ко мне, ко мне он развернут. Требует от меня принять его всезахватывающую двойственность.

 

Миф –похищенное и возвращенное слово.

Последний момент значения – его мотивация. Языковой знак произволен. Но производльность имеет свои границы, обусловленные ассоциативными связями слова. Нередко целые части знака разбрасыватются в языке по аналогии с другими знаками. В мифе значение никогда не бывает вполне произвольным, оно всегда частично мотивировано, содержит в себе долю аналогии. Мотивированность мифа обусловлена самой его двойственностью – миф играет на аналогии между смыслом и формой. Даже отсутствие мотивации может стать вторичной мотивацией. Она здесь фатально неизбежна, но фрагментарна.

 

Миф есть чистая идеографическая система, где формы еще мотивированы представляемым ими понятием.

 

Чтение и дешифровка мифа  

Если вглядываться в означабщее как в нечто пустое, то форма мифа заполняется понятием без всякой двусмыслнности. Появляется простая система, значение которой обретает буквальность. Такой способ характерен для газетчика, который исходит их понятия и подыскивает для него форму.

Если вглядываться в означающее как в нечто полное, четко отграничивая в нем смылс от формы, то я расчленяю значение мифа и воспринимаю его как обман. Такой взгляд характерн для мифолога, который дешифрует миф, понимает его как деформацию.

Если в миф как в целостную неразличимость смысла и формы, то воспринимаемое мною значение оказывается двусмысленно: во мне срабатывает заложенный в мифе механизм, его специфическая динамика. Я – читатель мифа.

 

Два случая – статико-аналитический характер. Миф в нем разрушается. Первый – циничный, второй – демистифицирующий. Третий – динамический, т.е. читатель переживает миф как историю одновременно правдивую и нереальную.

Чтобы определить связь мифического комплекса с общим ходом истории, т.е. перейти от семиологии к идеологии, необходимо встать на третью точку зрения. Главная функция мифа – раскрывает ее сам читатель.

Интенция мифа либо слишком туманна, чтобы оказть влияие, либо слишком ясна, чтобы в нее поверили. Миф ничего не скрывает и ничего не демонстрирует – он деформирует. Его тактика – не правда и не ложь, а отклонение.

Главный принцип мифа – превращение истории в природу. Поэтому, в глазах потребителей мифов его интенция, адресная обращенность понятия может оставаться явными и при этом оказаться бескорыстыми.

Читатель мифа избирает другой подход – образ естественно влечет за собой понятие, означающее как бы обосновывает собой означаемое.  Миф – это чрезмерно обоснованное слово.

 

Пример: Намечается первое понижение цен: начали дешеветь овощи.

 

Имперссивный характер мифа – его дело произвести непосредтсвенное впечатление.

 

Всякая семиологическая система – система ценностей, а потребитель мифов принимает иъ значение за систему фактов.

 

Миф как похищение языка

Миф превращает смысл в форму. Т.е. всегда представляет собой похищение языка. Любой первчиный язык низбжно становится добычей мифа.

Естественный язык, похищенный мифом, оказывает ему слабое сопротивление. В нем самом уже некоторая предрасположенность к мифу. Это можно назвать выразительностью языка.

В мифе смысл никогда не бывает в нулевой степеи, и поэтому он может деформироваться и натурализоваться понятием.

Язык предрасположен к мифу, т.к. смысл в нем редко утверждается изначально во всей своей неискаженной полноте. Это вызвано абстрактность. Языковых понятий. Смысл всегда может быть интерпретирован. Язык предоставляет мифу пористый смысл.

Если смысл обладает такой полнотой, что мифу в него не проникнуть, то миф перелицовывает и похищает его целиком. Так получается с математическим языком. Он предохранен от итерпретаци. Поэтому миф захватывает ео целиком. Здесь обхкт похищения – сама сопротивляемость, чистота языка.

 

Язык поэзии сопротивляется мифу. Поэзия  - регрессивная семиологическая система. Миф стремится к свехрзнаковости, к амплификации первичной системы, поэия, пытается вернться к дознаковому, пресемиологическому состоянию языка. Пытается трансформировать знак в смысл. Ее установка противорположна той, что практикуется в мифе: миф есть система знаков, претендующая перерасти в систему фактов. Поэзия же есть система знаков, претендующая сократиться до системы сущностей.

Но сопротивляемость делает ее идеальной жертвой мифа. Для всей нашей традиционной литературы характерна добровольная готовность быть мифом.  Литература – мифическая система. В ней есть смысл – смысл дискурса. Есть означабщее – то есть дискурс. Есть означаемое – понятие литературы. Значеие – литературный дискурс.

 

Оружие против мифа – мифологизировать его, создать искусственный миф. Чтобы его похитить нужно сделать его исходным пунктом третичной семиологической цепи, превратить его значение в первый элемент вторичного мифа.

 

Буржуазия как анонимное общество                        

В мифе есть два момента, которые делают его предметом истории – форма и понятие. Т.е. мифы можно исследовать диахронически – либо рассматривать их ретроспективно (создавать историческую мифологию). Ограничится только синхроническим изучением современных мифов. Т.к. французское общество является привилигированной областью мифических значений.

Наше общество – буржуазное. Но это и экономический факт.

В политике слово буржуазия обескровливается при помощи понятия нация. Т.е. в политическом словаре буржуазии уже постулирвется некий универсализм. Восстания против буржуазной идеологии – авангард. Она проникает своей идеологий промежуточные классы, поэтому теряет свое имя.

 

Миф – это деполитизированное слово€

Задача мифа – преобразовать историческую интенцию в природу, переходящее – в вечное. Наше общество именно потому является привилегированныой областью мифических значений, что миф по самой своей форме оптимально приспособле к характерному для этой идеологии созданию перевернутых образов.

От мира миф получает историческую реальность, в конечном счете всегда определяемую тем, как сами люди ее создавали либо использовали. Миф отражает эту реальность в виде природного образа. Миф возникает  из убывания историчности в вещах. Миф поступает в область языка как диалетическое соотношение действий и поступков людей – на выходе из мифа он предстает как гармоническая картина сущностей. Функция мифа – удалять ральность, вещи в нем буквально обеспровливаются. К тому же, миф – это деполитизированное слово. Но политика – совокупность всех отошений человеческих. Миф не отрицает вещей – его цель говорить о вещах. Он очищает их, осмысливает как нечто невинное, природно-вечное, делает их ясным – но не объясненными, а констатированными.

Превращая историю в природу, миф осуществляет экономию: отменяет сложность человеческих поступков, дарует им эссенциальную простоту, упраздняет всякую диалектику, всякие попытки пойти дальше непосредственной видимости.

Но всегда ли реальность политична, а миф – деполитизированное слово. Маркс говорил: в самом природном объекте всегда содержится некоторый отпечаток политики.

Миф не всегда принадлежит к метаязыку: производимая им деполитизация зачастую происходит на материале уже натурализованном и деполитизированном.

Бывают мифы слабые и сильные. В сильных – доля политики наличествует непосредственно и деполитизация просиходит резко, в слабых – политичесий характер уже выцвел.

 

Метаязык составляет для мифа некий резерв. В мифе людей интересует не истинность, а примеимость – они деполитизируют вещи по мере нужды.

 

Миф у левых

Деполитизированному слову противится слово, остающееся политическим. Здесь важно различие между языком-объектом и метаязыком. Если дровосек, то рубит дерево, независимо от формы фразы, которая обращена к дереву, высказывается в ней само дерево, а не высказываение по поводу него. Т.е. язык- опетаторный, транзитивно связанный со своим объектом. Это род политического языка – в нем природа только представлена. Если не дровосек, то могу высказаться о нем, по его поводу,. Уже язык служит орудием для моего дела-дерева, но само дерево оказывается его орудием. Теперь это образ-в-моем-распроряжении. По отношению к языку дровосека я создаю вторичный язые, метаязык, где буду создавать уже не вещи, а их имена и который относится к первичному, как жест к поступку. Вторичный язык – место, где располагается миф.

Т.е. бывает язык, который енмифичен – язык человека-производителя. Когда человек говорит с целью преобразовать реальность, а не зафиксировать ее в виде образов – метаязык вновь становится языком-объектом и миф оказывается невозможным. Поэтому язык революции неможет быть мифичен. Создавая слово полностью, революция исключает миф.

 

Бывают мифы левые. Он возникает когда революция превращается в левизну, начинает маскирваться, скрывать свое имя, создавать себе невиннй метаязык и деформироватьься в природу. Но миф у левых обдалает совсем другими качетсвами, в отличие от мифа буржуазого. Он несущностен. Распространяется только на немногие объекты, лишь на некоторые политические понятия. Левый миф никогда не захватывает бескрайней области межличностных отношений, обширного пространства. Ему недоступен повседневный быт. Этот миф – привходящий, он обусловлен не стратегией, как миф буржуразный, а лишь некоторой тактикой, в худшем случае, некоторым уклоном. Кроме того, левый миф очень скуден. Не способен к саморазмножению, создается по заказу для краткосрочных нужд. Убогий миф о сталине. Можно предположить, что такое несовершнство связано с самой природой «левизны». Это понятие всегда определяется через отношение к угнетенным – пролетариям или жителям колоний. А их слова всегда скудные.

 

Миф у правых.

Статистический миф на стороне правых. Он становится сущностным. Охватывает сосбой любые формы юстиии, морали, эстетики, дипломатии. Его экспансия соразмерна разыменованию буржуазии. Угнетатель делает мир, охраняет его устои, его слово всеобъемлюще, носит характер театрального жеста – это и есть миф.

Риторические формы буржуазого мифа. Под риторикой – совокупность фиксированных, регламентированных, повторяющихяся фигур, в которые составляются те или иные формы мифического означабщего. Своей риторикой мифы намечают общую перспективу того «псвдофизиса», которым и определяется воорбражаемый мир современной буржуазии. Ее основные фигуры

1)                                                                                                                                          Прививка. Признается частный вред того или иого классового института, чтобы замаскирвать главное зло.

2)                                                                                                                                          Изъятие из истории. Предмет, о котором говорится в мифе, лишается всякой истории. В мифе история улетучивается.

3)                                                                                                                                          Тождество. Мелкий буржуа – человек, не способный вообразить себе Иное. Если в поле его зрения появляется кто-то иной, то он либо слепо его игнорирует либо превращает его в себя само. В мелкобуржуадном мире любое противоречие своддитс к возамиоотражению, все иное – к одному и тому же.

4)                                                                                                                                          Тавтология. Словесный прием, когда премет определяют через него самого. В ней совершается двойное убийство – человек убивает рациональность, которая ему противится, и языко, который его подводит. Как всякое магическое действие, она возможа лишь под прикрытием авторитарности. Она свидетельствует о глубоком недоверии языку. В тавтологии утрерждается мертвый, неподвижный мир.

5)                                                                                                                                          Нинизм. Мифологическая фигура, когда две противоположности взвешиваются одна с помощью другой и в итоге обе отбрасываются. Она присуща буржуазному миру., т.к. связана с либерализмом.

6)                                                                                                                                          Кваетификация качества. Сводя любое качество к количеству, миф осуществялет умственную экономию – постигает реальность по более дешевой цене. Хороший примр – буржуазный театр. Т.е. театр как сущность, не постижимая никаким языком и открываемая лишь срдцем, интуицией. С другой стороны, буржуадная драма зиждится на чистой квантификации эффектов – имеется ряд арифметически исчилимых условностей, благорадя которым затраты на билет количественно приравниваются слезам актера или роскоши декораций.

7)                                                                                                                                          Костатация. Миф тяготеет к пословице. В этом главные задаичи буржуадной идеологии. Но здесь надо различать язык-объект и метаязык. Народные пословицы  связаны с объектно-инструментальным взглядом на мир. Буржуазный афоризм принадлежит к метаязыку, это вторичный язык. Его классическая форма – максима. Констатация здесь призвана покрывать мир уже сотворенный. В основе буржуазной констатации – «здравый смысл».

Конечная задача всех мифов –сделать мир неподвижным. Он должен внушать и изображать такой мировой экономический порядок, где раз и навсегда установлена иерархия владений. Миыв непрестанно и неутомимо добиваются, вкрадчиво и епреклонно требуют, чтобы все люди ущнавали себя в вековечном и исторически конкретном образе, который создан для них как раз и навсегда.

 

Необходимость мифологии и ее пределы

Мифолог. Его цель – преобразование мира. Мифология – способ быть в согласии с миром. По своему глубинному статусу мифолог оказывается отверженным. Находя оправдание в политике, сам мифолог из нее изсключен. Его слово – метаязык. Его задача изначально эстетическая.

Он исключен из числа потребителей мифа. Мифолог обречен жить в состоянии чисто теоретической социальности. Она для него означает правдивость. Его связь с миром – саркастическая. Он исклчен и из итсории, во имя которой старается действовать. Разрушение коллективного языка – абсолют для него.

Для него позитивность завтрашнего дня всецело скрыта под негативностью дня сегодняшнего. Еще одна отверженность – он постоянно рискует уничтожить саму реальность, которую пытается защитить. ( Идеологизм).

 

 

Вступление – два определяющих фактора: идеологическая критика языка массовых культур, с другой стороны – первая попытка семиологического разбора системы.

 

Некоторые мифы повседневной жизни французов. Отправной точкой служило ощущение, что не могу вынести «естественности», в которую пресса, искусство и здравый смысл постоянно облачают реальность. В изложении наших текущих событий смешваются природа и история, мне хотелось вскрыть тот идеологический обман.

Такого рода ложные очевидности характеризуются понятием мифа.

Миф – особый язык.